Category: литература

Jesus cup

О поэзии

За окнами тьма египетская ноябрьская, да еще дождь.
Мрачно.
А тут вспомнилось кстати стихотвореньице, накарябанное на столе в одной из университетских аудиторий:

Тишина на Ваганьковском кладбище.
Только в полночь куранты пробьют,
Как надев свои белые тапочки,
Мертвецы на прогулку пойдут.

Мы лежим с тобой в маленьком гробике,
Ты костями прижалась ко мне,
Черепок, аккуратно обглоданный,
Что-то тихо мне шепчет во тьме...

Ниже следовала надпись: Жидовские сказки!
Еще ниже: Ничего не жидовские!
И в самом низу: Ничего не сказки!


...правая нога у девушки не выписана вообще, как будто школьник рисовал, спешил или просто не умел (хотя ногу скелета нарисовал достаточно верно).


Jesus cup

ДИМИТРИЙ МЕРЕЖКОВСКИЙ И ЕВАНГЕЛИЕ

Маленькая, в 32-ю долю листа, в черном кожаном переплете, книжечка, 626 страниц, в два столбца мелкой печати. Судя по надписи пером на предзаглавном листке: "1902", она у меня, до нынешнего 1932 года, - 30 лет. Я ее читаю каждый день, и буду читать, пока видят глаза, при всех, от солнца и сердца идущих светах, в самые яркие дни и в самые темные ночи; счастливый и несчастный, больной и здоровый, верующий и неверующий, чувствующий и бесчувственный. И кажется, всегда читаю новое, неизвестное, и никогда не прочту, не узнаю до конца; только краем глаза вижу, краем сердца чувствую, а если бы совсем, - что тогда?

Надпись на переплете: "Новый Завет", стёрлась так, что едва можно прочесть; золотой обрез потускнел; бумага пожелтела; кожа переплёта истлела, корешок отстал, листки рассыпаются и кое-где тоже истлели, по краям истёрлись, по углам свернулись в трубочку. Надо бы отдать переплести заново, да жалко и, правду скажу, даже на несколько дней расстаться с книжечкой страшно.

Странная книга: её нельзя прочесть; сколько ни читай, всё кажется, не дочитал, или что-то забыл, чего-то не понял; а перечитаешь, - опять то же; и так без конца. Как ночное небо: чем больше смотришь, тем больше звёзд.






Так же как я, человек, - зачитало её человечество, и, может быть, так же скажет, как я: "что положить со мною в гроб? Ее. С чем я встану из гроба? С нею. Что я делал на земле? Её читал". Это страшно много для человека и, может быть, для всего человечества, а для самой Книги - страшно мало.

Collapse )